Любовь и эмиграция.

Любовь и эмиграция

Из жизни молодых поэтов

В. ЛеГеза

Я познакомилась с Витей на дне рождения у подруги. Играли в шарады. Мы изображали «Даму с собачкой». Витя был дамой, я - собачкой. Это предопределило наши дальнейшие отношения. Будто играли тогда не в шарады, а в судьбу. «Так будет смешнее. Ты такая маленькая и лохматенькая, точно - болонка...» Я безоговорочно поверила всему, что говорил Витя. А насчет болонки - восприняла почему-то как комплимент. Покорно встала на четвереньки, и он обвязал вокруг моей шеи шелковую тесемку, изображавшую поводок. Витя завернулся в красную бархатную скатерть, как в плащ, тряхнул кудрявой головой, отчего стал похож не то на мушкетера, не то на самого короля Людовика. И мы вступили в столовую под рукоплескания публики. Шарады удались.

С этого вечера и много лет подряд я была постоянно занята одним - когда я увижу Витю. Собственно, встретиться было не так уж сложно. Мы учились на одном курсе. Но Виктор постоянно спешил. Мне пришлось перестроить свое расписание. Вставала я теперь на полчаса раньше, чтобы случайно встретиться с ним в раздевалке. Записалась на плаванье, как он, на четверг и субботу. По вечерам ходила на театральные репетиции. Витя играл в любительских спектаклях, аккомпанировал на гитаре, писал сценарии, тексты для песенок. Незаменимый, неповторимый, рыжий, синеглазый.

После репетиций я провожала Витю к метро и ехала с ним до станции «Арсенальная». Пришлось соврать, что я выхожу на конечной, «Пионерской». Так что потом мне приходилось возвращаться обратно до «Университетской» и топать домой пешком, по ночным опустевшим улицам. Где я живу, не имело значения, он меня об этом не спрашивал. А сама приглашать Витю в гости я не собиралась. Не хватало, чтоб он появился в нашей вечно неубранной коммунальной квартире, пропахшей газом и подгоревшим постным маслом, где раздраженная мама в засаленном несменяемом зеленом халате по очереди ссорилась со всеми соседками и моим отчимом-алкоголиком.

В метро Витя смешно передразнивал наших преподавателей и однокурсников. «Профессор, который читает деревянные конструкции, больше всего похож на солдата-дуболома. Будто его из одного полена вытесали. А ты заметила, какие у Любки Тихомировой небесные глазки, как голубой эмалью замазанные. Ни дать, ни взять - фарфоровый ангелок. Такая святая! Вознесется без крыльев. Прелесть девственницы в том, что она ничего еще из себя не представляет. Так сказал Рильке». И он потешно закатывал глаза, складывая губы сердечком. «А историчка! - задыхалась я от смеха, намотав, однако, на ус афоризм насчет девственницы. - Покажи историчку!» «О, это гренадер на параде! Заметила, как она шагает по коридорам, марширует строевым шагом? Знаешь, если у нее есть какое-нибудь домашнее животное - это безумная тощая коза, вся в хозяйку. Она будет шагать следом за историчкой, тоже с сигаретой в длинных желтых зубах». И хохотал заразительно на весь вагон, встряхивая рыжеватыми кудрями.

Меня уже согласились принять в студенческий театр, раскрашивать декорации, как вдруг Витя перестал появляться на репетициях. «Нет времени. Я теперь хожу в литературную студию, - объяснил он, понизив голос, когда мы столкнулись в раздевалке. - Только трепаться об этом не следует. Не то чтоб студия была совсем запретной, но власти ее существование не одобряют. Она не совсем подпольная, а скорее - подвальная, но все же...» В глазах его горел гордый огонёк. Понятно, что я тут же охладела к театру.

Теперь я провожала его вечерами в студию. Мы шли по набережной Днепра. Над берегом висело и никак не хотело погаснуть сияние уходящего дня. Кружились над пристанью чайки. Витя смотрел заворожено на розовую реку, словно совершенно забыл о моем существовании, и бормотал: «Бывают тихие часы... Когда, когда... и день не думает кончаться...» Я благоговейно молчала.

Через месяц он показал мне истрепанный номер студийского журнала, перепечатанный на «ксероксе». В конце, но не на самой последней странице, я нашла полузнакомые стихи, которые показались мне гениальными:

Бывают долгие часы,

Когда сидят седые чайки

Вдоль всей прибрежной полосы,

И день не думает кончаться.

Когда молчит песок сырой,

Пропахший хвоей, сном и влагой,

И чтобы быть самим собой,

Не нужно обладать отвагой.

Когда застынет метроном,

Ты вдаль глядишь без выраженья,

И вся забота лишь в одном -

Не сделать лишнего движенья.

- Это даже лучше, чем Пастернак! - выдохнула я, когда обрела дар речи. «Не преувеличивай, малышка!» - иронически хмыкнул Витя, но видно было, что он доволен моей реакцией.

Свершилось! Витя пригласил меня к себе в гости. У него была отдельная комната, заставленная книгами, гитара, проигрыватель, куча пластинок и даже переносной кассетный магнитофон. Предмет общей зависти и восхищения. Мая Яновна, Витина мама, походила на удачно постаревшую актрису немого кино. С той разницей, что была она чрезвычайно разговорчивой и острой на язык. Когда я появилась первый раз, мама осмотрела меня критически, чуть прищурила умело накрашенные глаза и заметила, покосившись на мое пестрое мини-платье: «Какая хорошенькая блузочка...» Я покраснела от ушей до колен. Но Мая уже говорила о новом спектакле в Русской драме (которого я не видела). Она обменивалась с Витей ироническими репликами по поводу игры ведущих актеров и накрывала на стол. (Ветчина, балык, шпроты, гусиный паштет - и все это в будний день, без всякого праздника! Подсушенный белый хлеб в плетеной серебряной корзинке. Крахмальная скатерть.) А я восторженно хлопала ушами, позабыв обидеться, и хихикала не к месту.

Мне все безоговорочно нравилось в их доме. Элегантная чистота (трижды в неделю приходила уборщица!), фарфоровые чайные чашки, принадлежавшие покойной прабабушке, книги и две деревянные крашеные скульптуры - мавры с бронзовыми лампами. Приводили в восторг нарядные платья Маи Яновны, которые она носила так, словно это были домашние халаты. Ее ироническая доброжелательность и внимание к Витиным друзьям. Она давала мне читать все книжные новинки и вскользь упоминала о фильмах и пьесах, которые не худо бы посмотреть.

В восторг приводил кабинетный рояль, не черный, а коричневый. Витя играл на рояле Лунную сонату. Мая Яновна слушала, облокотившись жемчужным локтем на полированную крышку и устремив на сына влюбленный взгляд. А бабушка, белый безмолвный усохший ангел, умиленно вздыхала в углу, в резном кресле. У них была еще бабушка. Ей поклонялись, как фетишу, почти как породистой сиамской кошке Чите, любимице семьи. Старушке подавали слабый чай с лимоном на специальном подносе. Усаживали с церемониями, обкладывая шелковыми вышитыми подушками. Та кивала, одаряя всех лучистым взглядом бесцветных глаз. Но видно было, что люди ее утомляют. Она чаще отсиживалась в своей комнате, пропахшей лавандой, пересматривая древние фотографии и письма. Не то что крикливые бабки на нашей коммунальной кухне, которые до ста лет вопили и ворочали кипящие чугунки.

Теперь я проводила большую часть свободного времени, охотясь за дефицитными билетами на престижные премьеры, спектакли и концерты. Выстаивала в бесконечных очередях, все чтобы потом небрежно бросить, столкнувшись с Виктором в институтском коридоре: «На Подоле Зеркало Тарковского, всего на двух сеансах. Мне случайно достались два билета. Интересует?» И замирая от счастья, шла рядом с ним в кино, если он соглашался пойти. Иногда он извинялся: «Я занят, старушка. Поэтический вечер в одном клубе. Может, прогуляешь мою маму? Маечка? Хочешь на концерт виртуозов?» Я не обижалась. Ходить с Маей Яновной было почти так же интересно, как с Витей. Она рассказывала занимательные истории о музыкантах и дирижерах. С ней здоровались какие-то шикарные, иностранного облика дамы и седые джентльмены аристократического вида. Перед выходом она непременно поправляла мою прическу, закручивая волосы в элегантный узел. (Я так не умела.) Или дарила мне невзначай тюбик французской помады или румян. Это означало - неплохо бы подкраситься, Ириша, ты сегодня бледная. Мы понимали друг друга без слов. Мая ненавязчиво старалась меня подкармливать. Сначала я отказывалась, но из холодильника возникала баночка икры, шпроты или красная рыба. Соблазн был слишком велик.

Откуда приплывали все эти блага - не знаю. Покойный отец Вити был главспецом на каком-то заводе. Может быть, следы былой роскоши? Впрочем, появлялся у них еще некий Владлен Маркович. Высокий, вальяжно полнеющий мужчина, в дорогом строгом костюме и ослепительной рубашке. На респектабельном брюшке блестела тонкая золотая часовая цепочка. А я-то думала, что карманные часы носят только артисты в театре! «Друг моего мужа», - пояснила однажды Мая. Владлен всегда подносил ей небольшой букет роз, завернутых в тонкую папиросную бумагу. Он занимал видный пост в министерстве культуры, и летом вся семья отдыхала в Планерском, в Доме творчества, на бывшей даче Максимилиана Волошина. «Почему вы не выйдете за него замуж?» - ляпнула я однажды с общепринятой пролетарской бесцеремонностью. Мая Яновна подняла высокие ухоженные брови, как бы сомневаясь, стоит ли отвечать на подобный вопрос, одновременно давая понять его неуместность. Но потом, видимо, сжалилась над моей простотой и сказала с легкой улыбкой, что не хочет создавать в семье гамлетовскую трагедию. Витя такой чувствительный и так любил отца...

Я тут же кинулась читать Гамлета, чтобы понять хоть что-нибудь в их жизни. Не то, чтобы я была уж совсем «от сохи». Моя мама преподавала математику в школе, в средних классах, а отчим, до того как спился, был инженером. Но как было не похоже наше тусклое бедное существование на красивую жизнь Витиной семьи! У нас не было ничего лишнего, а иногда не хватало и необходимых вещей. Слово «роскошь» в устах родителей звучало как ругательство. Сама радость бытия казалась нелепицей, когда я переступала порог нашей неуютной, шумной квартиры. Ее тут же заменяла борьба за существование, неприязнь, брюзжание, мрачные взгляды. Какие концерты? Какие книги? А зарабатывать на жизнь кто будет, Пушкин? А убирать? Наша очередь полы мыть в коридоре и в уборной. Словно жили мы с Витей на разных планетах или хотя бы в разных странах.

По ночам я часто не спала. Это было мое время. Я читала, слушала музыку с наушниками, даже танцевала, двигаясь по комнате тихо, как мышка. Думала о Викторе, глядя в пыльное окно. Представляла его спящим, с тенями от ресниц на теплых прозрачных щеках, вьющиеся мягкие волосы, его комнату, книги... Мне казалось, что я люблю Витю всю жизнь и страдаю целую вечность, молча. Я никому не рассказывала о нем, даже близким подругам. Поклялась любить его вечно. Писала стихи, подражая всем прочитанным поэтам. Глотала поэзию запоем. Полузапрещенных Цветаеву, Пастернака и Мандельштама, которых дала мне Мая Яновна только почитать, не вынося из квартиры. Сначала из моих литературных потуг выходила абсолютная мура, а потом стали появляться какие-то связные строки:

Все, что случилось так давно, перебродило как вино.

А у вина чуть горький вкус. И отхлебнуть - такой искус.

Но если выплеснуть вино, бесстрашно заглянув на дно,

Оттуда, как со дна колодца,

Бесенок дразнит и смеется.

А что случилось? Абсолютно ничего. Новый год на третьем курсе всей группой студенты праздновали у Вити, и я тоже. Мая Яновна отбыла в правительственный санаторий на две недели. Куда сплавили бабушку, неизвестно, но вся просторная трехкомнатная кооперативная квартира со сверкающими паркетными полами и мягкими диванами досталась нам на растерзание. «Знатно живешь! - восхищались ребята из общаги, изучая зеркальный бар и бутылки с импортным коньяком. - Молоток ты, Витька. Хозяин жизни». Девицы наши висли на хозяине квартиры и жизни, хохотали, лезли чокаться хрустальными бокалами. Он страстно то ли проповедовал, то ли читал стихи, сверкая глазами: «Твое одиночество будет опорой тебе и домом, от которого ты проторишь свои дороги в неведомое... Клянусь вовек не изменить тебе, великое одиночество мечты и поэзии!» Девицы млели. Меня моментально оттерли на кухню. Я раскладывала закуски в затейливые фарфоровые тарелочки и боролась с подступавшими слезами. Нельзя реветь! Ресницы потекут и вообще... Когда я плачу, нос у меня распухает, как картошка, а губы теряют всякую форму.

К середине ночи коньяк был выпит безвозвратно и перешли на дешевое молдавское вино. Музыку приглушили, после бурного скандала с соседями. Разбили два хрустальных бокала и пролили бутылку уксуса на любимый Маин ковер. Хорошо, что рояль догадались закрыть чехлом! Парочки разбрелись по мягким диванам. Витя курил на балконе в одном свитере, стряхивая пепел в заснеженные цветочные горшки. Я притащила ему чью-то приблудную куртку и замотала горло своим шарфом. «Простудишься. У тебя грипп был в ноябре...» Витя размашисто поклонился, забросив концы шарфа за спину. Откинул волосы со лба. «Моя спасительница, избавительница, наставительница...» Фонарь разливал убийственно сиреневое приглушенное сияние, наши лица трагически светились в полутьме, как лица утопленников. Витя выдохнул облачко сигаретного дыма, смешанного с теплым паром дыхания. Кристаллы живой влаги замерзли на лету, и опали на пушистые перила. Мне показалось, что я услыхала печальный звон.

«Люби свое одиночество, дорогой сэр! - заговорил он, обращаясь к мигавшему фонарю. - И приветствуй причиненные им страдания сладкозвучной песней печали. Потому что те, кто близко от тебя, - далеки... (он поцеловал меня в нос, обдавая винным перегаром), ...и одиночество разрастется вширь вокруг; судьба твоя уже среди звезд и больше чем мир... Как хорошо сказано! Это Рильке, Райнер Мария Рильке. Перевод - мой. ...будь добр к тем, кто остался внизу, будь уверен и спокоен и не тревожь их своими сомнениями и восторгами, которых они не в силах понять. (Витя осторожно погладил меня по щеке.) Ты холодная, как снежная королева, Иришка-малышка! - пробормотал он. - Пошли в комнату... замерзну, как Кай». Скрипнула балконная дверь, и в такт короткому отчаянному звуку у меня екнуло сердце.

В Витиной комнате, где на кровати гости свалили в кучу пальто и шапки, мы грели друг друга. Мои ноги, особенно колени, обмерзли до онемения. Наверное, и посинели тоже, но в темноте, к счастью, не было видно. Главной заботой было поскорее стянуть эти проклятые колготки, чтобы Витя не обнаружил, что сверху они протерлись до дыр. Содрать обтрепанный лифчик и затолкать подальше в сумку. Если б я знала... если б только могла предположить, что дойдет дело до белья - честное слово, потратила бы на приличное неглиже всю стипендию за прошлый семестр. Черт с ними, с завтраками! Но поздно было сожалеть и раздумывать. Кипа скользких курток и пальто расползалась под нами, как живая. Я попала ногой в чью-то мохнатую ушанку. А, может, это была сиамская кошка Чита? В темноте не разобрать. «Теперь я нечто представляю из себя, правда?» «О чем ты, Ириша?» «Так, ни о чем...» Постепенно мы сползли на ковер и там задремали.

Под утро Вите стало совсем плохо от дрянного вина. Я отпаивала его горячим молоком и оттирала под душем жесткой мочалкой. Гости уже разошлись, только в гостиной дремал на диване пьяный Сеня Котик, наш староста. Я растолкала Котика и выставила его с последней бутылкой молдавского. Иначе он не соглашался уйти. Уложила Виктора, накрыла синим пледом и долго смотрела в его побледневшее, подпухшее лицо с золотистыми веснушками. Когда он заснул, я перемыла посуду, прибрала и замаскировала, как могла, следы ночного нашествия. Больше мне было нечего делать, я уехала домой в Витиных старых тренировочных штанах. Мои рваные колготки пропали бесследно.

Весной, когда бешено зацвела сирень, отравляя воздух сладким любовным ядом, а следом - акация, я написала Вите письмо. Что-то о том, что он единственный и особенный, на всю жизнь... никогда больше... все мои мечты... Слова «любовь» там не было, это точно! Я боялась говорить о любви, мне это казалось слишком примитивно, недостаточно тонко для Вити. Он ответил мне письмом в таком же туманном духе. Что я - особенная, милая, его дорогой человек, но будущее кроется в тумане, а прошлое - еще где-то... что жизнь его посвящена поэзии, и он пообещал себе добраться до вершин. Для меня в этой заоблачной дали места не было. Я долго рыдала над его посланием, носила с собой, как драгоценность, пока бумага не стерлась в порошок.

Женился Витя перед самым выпуском. И не на мне, конечно, а на Любе Тихомировой. «Утихомирился наш принц... Посмотрим, надолго ли», - грустно заметила Мая Яновна. Меня пригласили на свадьбу, как других однокурсников. Банкет в ресторане Дома кино! Сплошная элита. Видимо, Владлен Маркович постарался. Правда, самого его почему-то на торжестве не было. Мая Яновна выглядела как королева-мать. За соседними столиками сидела актриса Русской драмы Ада Роговцева в окружении почитателей. Она кивнула Мае, как старой знакомой, и поздравила молодоженов. Я пришла в черном бархатном платье, с глубоким вырезом. Но не настолько глубоким, чтобы обнаружить мою кровоточащую сердечную рану. (Сама пошила из старого маминого платья. Без машинки, руками. Глаза застилали непролившиеся слёзы. Я часто попадала иголкой мимо, пальцы мои были отчаянно исколоты.) «Ты выглядишь потрясающе! - заметил Витя, заглянув в вырез. - Можешь одеться, когда хочешь. Так держать!» И ушел танцевать со своей голубоглазой эмалевой невестой.

На работу мы с Витей попали в один проектный институт. Случайно, честное слово. Или судьба подшутила надо мной? Иногда он приходил в мой отдел, садился на письменный стол и развлекал сотрудников свежими анекдотами. Проектные дамы смеялись, прихорашивались. Я ревновала и предлагала нервно: «Пойдем покурим».

На лестничной площадке, на сквозняке, Витя скучнел и жаловался на семейную жизнь: мама не ладит с женой. Любка капризничает, требует птичьего молока, хочет, чтобы им отдали бабушкину комнату, она больше. Если появится ребенок, тогда вообще капут... прощайте, мечты о литературной славе... Он уныло ерошил густые кудрявые волосы. «Единственное утешение - стихи. Моя стихия, луга, которые пока не вытоптали бодрые ноги действительности. Вот, в «Радуге» тиснули мою подборку. Хочешь посмотреть?»

И, как фокусник, извлекал из внутреннего кармана тощий журнальчик.

- Ну, как жилетка? Не промокла от слез? - иронически интересовались сотрудницы. Всё на виду, всё известно в проектных деревнях. Я только отмахивалась. Мне было приятно и лестно. Да! Приятно, что он жалуется мне, значит, я ему нужна. Жалко до боли Витьку, бабушку и Маю Яновну. Любу Тихомирову (она так и не поменяла девичью фамилию) я ненавидела всей душой, но молчала.

И вдруг эта печальная идиллия была разрушена внезапно и навсегда. Витя сказал, что они уезжают в Америку. Конечно, у них израильский вызов, и трепаться об этом не стоит. Нужно только долететь до Вены, а там они слиняют в Штаты. В Чикаго, в пригороде, в каких-то таинственных Скоках у Маи Яновны объявилась двоюродная сестра. Люба срочно помирилась со свекровью. «А как же... - возопила я, - как же... бабушка?» Ее повезут в инвалидном кресле. Кошку придется отдать. Только кому? Кто о ней позаботится? Я хотела спросить: «А как же я?», но промолчала, как всегда. Только предложила, что заберу Читу к себе.

Они уехали. В Америку. Всей семьей, частью которой я, к моему большому сожалению, не являлась. На мою долю достались осколки семейного быта в лице когтистой и капризной Читы, стопка книг и старые фарфоровые блюдца. На прощанье Мая Яновна подарила мне колечко с кораллом и погладила по голове: «Все равно все вывезти нельзя, а тебе будет память. Береги Читочку. Мы будем писать». Впервые она казалась растерянной. Всем командовала Люба, покрикивала, а Витька мотался туда-сюда. Бабушка молча сидела в кресле, глядя невидящими глазами поверх голов. Крохотная, легкая, как белый одуванчик. Дунь - и рассыплется. Она умерла через два месяца в Италии, куда они попали из Вены, и была похоронена на кладбище на окраине Рима.

Прошло три года. Витя и Мая Яновна поселились в Скоках. Витя писал мне смешные и грустные письма со стихотворными вкраплениями. Не часто, раза два в год.

В Чикаго — день, в Чикаго — ночь,

В Чикаго улицы пусты

И от земли уводят прочь

Горизонтальные мосты

(Как безумно хотелось мне в этот таинственный Чикаго, поближе к Вите!)

В Чикаго — чайки. Пуст песок

Прибрежных пляжей по ночам.

И комариный голосок

Рождает жуткую печаль

В Чикаго дышит Мичиган,

Уткнувшись влажной головой.

В Чикаго — доллар за стакан

С шипящей, приторной водой

В Чикаго — ветер, вечер, дождь,

Июль, суббота и жара.

В Чикаго ничего не ждешь

От предыдущего утра

Работы по специальности Виктор не нашел и пошел учиться на программиста, как многие другие. Мая получила небольшую пенсию. Люба исчезла через семь месяцев после приезда. Бросила мужа ради какого-то пожилого, но богатого (своя фабрика) Ричарда Рудермана, который оказывал добровольную помощь приезжим. Ничего себе помощь! Витя продолжал писать смешные письма. Жаловался, что мама загрустила на чужой почве, впала в депрессию, как тут принято, а так - ничего... Спрашивал, как там Чита?

Неожиданно, не в срок, буквально через две недели после Витиного, пришло еще одно письмо, подписанное почерком Маи Яновны. У меня задрожали руки. Я вышла прочитать его на балкон, чтобы побыть одной... что бы там ни было написано. Всюду лежал грязноватый мартовский снег. Зимний Киев дышал в серое небо дрожащим паром труб и котельных. Скрипнула за спиной дверь. У меня екнуло сердце, как тогда на Новый год.

На одном листке без линеек размашистым Маиным почерком было написано, что Витя попал в автомобильную катастрофу. Строчки съезжали по диагонали к краю листа. Сейчас он в больнице. Возможно, останется инвалидом на всю жизнь. Через несколько дней его привезут домой. Заканчивалось письмо так: «Нам нужна помощь. Приезжай, хотя бы на полгода. Жильем и всем остальным обеспечим». В конверте лежал гостевой вызов в Америку. Я выронила напечатанные листки, их чуть не унесло с балкона холодным порывом ветра. Чтобы поймать их, мне пришлось перегнуться через перила так, что чуть не слетела с балкона. Судьба опять позвала меня.

Родители сначала удивились, когда я объявила о своем отъезде. Подумали, пошептались со знакомыми и одобрили. «Поезжай, заработаешь немного, приоденешься, - сказала мать. - Может быть, и нам что-нибудь подбросишь. Как знать, многие в Америке устраивают свою личную жизнь. Еще выйдешь за миллионера! У тебя здесь что-то не клеится...» «Виски у них отличный! - вмешался отчим. - Пришлешь бутылочку?» «Не слушай его, Ириша, алкоголика этого! Мы тут проживем как-нибудь. Думай только о себе!»

Но выполнить это как раз было труднее всего. Я думала только о Вите... и о его маме. В Скоки я приехала только через несколько месяцев (оформляла бумаги на выезд), поздно ночью. Взяла такси в аэропорту О-Хара, как меня проинструктировала Мая Яновна, и сунула водителю адрес на бумажке.

Неприветливые ночные улицы скользили навстречу. Из темноты неожиданно выскакивали громадные рекламные щиты. В открытые окна машины врывался влажный горячий воздух, как из перегретой бани. Я вышла возле небольшого темного домика с острой крышей, похожего немного на избушку бабы Яги. Сходство довершали развесистые черные ели вдоль дорожки. Робко постучала в дверь с занавесками. От раскалившейся за день земли веяло горячечным жаром. Трудно было дышать. Открыла Мая и сразу заговорила шепотом, приложив палец к губам: «Тихо, Витенька только заснул. Очень трудный был день. Входи скорее, чтобы жар не напустить. У нас кондиционер работает».

В доме было темно и прохладно, но тоже душно, только по-другому. Остро пахло лекарствами, стиральной жидкостью и еще чем-то незнакомым. От пола дуло струей неживого холода. Я поежилась и чихнула. «Кто там?!» - послышался слабый Витин голос. «Разбудили! - охнула Мая. - Ничего, Витенька! Спи, спи... Это Ириша приехала. Завтра наговоритесь. Тебе нужен отдых». Она завела меня в чистую крохотную кухню и включила, наконец, свет. «Давай чемодан, я отнесу вниз. Будешь пока спать в бейсменте, в подвале. Ты не подумай плохого - это жилая комната. В двух спальнях, наверху, я и Витя. Дом - крохотный! Сестра новый купила, а мы пока тут живем. (Я молчала, ошеломленная неожиданно сухим приемом.) Ну, раздевайся. Вернее, одевайся. Я тебе шаль дам, замерзнешь». Лицо Маи Яновны разрезали новые, незнакомые вертикальные морщины, она заметно похудела, щеки приобрели желтоватый пергаментный оттенок. Без привычной косметики она выглядела бледной, как переводная картинка. «Хочешь чаю? Сейчас поставлю... Ну, присядь с дороги. Как долетела? Спасибо, что приехала. Как тебе наша Америка?» - она слабо улыбнулась, отчего кухня сразу показалась теплее.

После чая Мая отправила меня спать. Я еле держалась на ногах, но утром с первым светом проснулась и побрела по дому. Меня поразило их жилье. Все окна были завешаны складчатыми бархатными гардинами с фестонами и золотыми шелковыми шнурками. От этого внутри всегда царил полумрак. Массивная мебель с бронзовыми ручками неприветливо хмурилась. Мавры сиротливо стояли в темном углу. Только в кухне было светло и уютно. «Вся обстановка - сестры... - Мая сделал неопределенный извиняющийся жест. - Не садись на этот диван, запачкаешь, не дай Бог. Сестра его забирает скоро, очень дрожит над ним». Белый, кожаный, он развалился посредине комнаты как король. В присутствии этого дивана я почувствовала себя непрошеной гостьей. По узкой крутой лестнице мы поднялись на второй этаж, в спальню, больше напоминавшую птичью клетку.

Витя тоже постарел, осунулся. Он неподвижно лежал на спине, в нелепой широкой белой кровати под розовым балдахином в цветочках. «Тут была спальня младшей дочки», - пояснила Мая Яновна, поймав мой удивленный взгляд. «Привет, старушка! Как дела в Киеве?» - голос казался таким же высохшим, как Витина кожа. Веснушки, желтые и коричневые, резко проступали на похудевших скулах. Губы даже на вид были сухими и горькими. Сначала мне показалось, что волосы его посветлели, но, приглядевшись, я поняла, что это седина. На макушке их стало значительно меньше. «Ничего, старик! Живем, по заграницам ездим, как видишь. Как ты? Утопаешь в роскоши?» - я кивнула на кровать. Он засмеялся хрипло, закашлялся, захлебнулся.

Мая рванулась к нему. Он пошарил рукой, не поворачивая головы, достал тазик и сплюнул в него. «Да, шикарная жизнь, ничего не скажешь... Мама, поправь одеяло. Сползло». Видно было, что он стыдится своей беспомощности. И мать тут же это заметила: «Ну, мы к тебе зайдем еще попозже. Я введу сейчас Иришу в курс дела... - заторопилась она. - И сейчас же к тебе обратно». На лестнице она прислонилась к стене, перевела дух: «Видишь, у нас как? Ходить он пока не может. Значит - полный уход. Я сама не могу... (На глаза навернулись слезы, но она тут же вытерла их батистовым платочком.) Он привыкнет к тебе, это только поначалу неловко... Я тебе сейчас дам список, что купить нужно, и деньги. Расскажу, как до магазина дойти. Тут недалеко, шесть блоков, кварталов. А потом мы решим, как и что».

По дороге в магазин я решила, что останусь в этих чертовых перегретых Скоках, сколько нужно будет, пока Витька не поднимется. А на обратном пути дала себе клятву, что никогда их не брошу, что бы ни было! Кроме того, что было в списке, я прихватила икру и шпроты. Мая печально улыбнулась, разбирая покупки: «Нам не следует выходить из бюджета, пока Витенька не поправится».

Витька встал через три месяца, сполз на костылях со своего второго этажа. Постоял на крыльце, вздохнул глубоко, глядя вверх на подросшие ели. «Ух, хорошо на воле! Я себя чувствовал как в мышеловке все это время. Знаешь, по ночам казалась, что потолок опускается на меня и раздавит, как в ночном кошмаре. Что-то скреблось, бегало на чердаке. Наверное, белки. Но мне казалось, что крысы. Толстые, наглые, зубастые и безумно противные. Как в каком-то рассказе Эдгара По... Или привидения. Боялся, что схожу с ума. Ну, теперь все позади. Будем начинать жить заново. Правда, старушка?» Он гулял по узкой садовой дорожке, опираясь на мое плечо, и читал вполголоса новые печальные стихи:

Где солнце прячется в лесах,

Скрываясь словно от позора,

Там птицы чертят в небесах

Неприхотливые узоры.

Снуют, окрасив пустоту

Своим сиреневым отсветом,

Перемещая на лету

Заката быстрые приметы.

Все требует каких-то слов,

В ответ не подавая знака.

И тучи празднуют улов

Рыбешек мелких Зодиака.

- Почему ты больше не печатаешься?

- Где? В местной прессе? Не велика честь. Да и кто тут читает по-русски? Мне порой кажется, что большая часть моих бывших соотечественников просто неграмотны.

Под ногами шуршали опавшие листья клёнов. Чуть позади с палочкой брела, натыкаясь на деревья, Мая Яновна. Ее полинялое, а когда-то такое нарядное, платье слабо белело в полутьме осеннего вечера. Они казались тенями забытого прошлого. Лоск исчез с обоих, как облазит лак со старой мебели, выставленной на улицу, где ее сушат ветры и моют дожди.

За обедом оживленно говорили о будущем.

- Витеньке нужно набираться сил, есть много витаминов. Только органически выращенные овощи и фрукты, без пестицидов, свежие соки. Двигаться, тренироваться. - Мая Яновна обводила нас восторженным взглядом. - Конечно, на мою пенсию и пособие не разгонишься... Может быть, я смогу подработать этим, как американцы говорят? Бэбиситером. Присматривать за детками. Не очень маленькими, потому что я уже не в силах...

- Я могу найти работу на дому, наверное. Что-нибудь с компьютерами, - предложил Витя.

- Даже не думай. Тебе нужно сосредоточиться на своем здоровье. (Повисло короткое молчание.) Правда, Ириша? Мы сами все обеспечим. У Ирочки появится теперь больше свободного времени.

- Да, я могла бы присматривать за детьми. Или, если Витя меня натаскает немного, работать на компьютере, устроиться в офисе клерком. Только без грин-карты меня никуда не возьмут.

- Не беспокойся, я позвоню нашей ведущей социальной помощи, она - в приемную сенатору. Скажем, что ты - Витина невеста. Они все организуют. Я узнавала, так многие делают... - Мая неожиданно покраснела и осеклась.

- Побудешь немножко моей невестой? Ради грин-карты можно и пострадать... - шутливо поинтересовался Виктор, перебив неловкую паузу.

У меня закололо в носу и перехватило дыхание. Я опустила лицо в стакан с кока-колой и наблюдала, как пузырьки всплывают и лопаются беззвучно. Вдохнула острый сладковатый леденцовый запах. Отхлебнула, закашлялась, но быстро справилась с собой: «Страдание - дело благородное! Отчего не пострадать за правду?» Не знаю, что я еще несла, нужно было что-нибудь сказать. Говорить ровным насмешливым голосом, растягивая губы в улыбку, пока утихнет острая боль в груди и перестанет так бешено колотиться сердце.

Ведущая из социальной помощи не подвела. Я получила грин-карту и право на работу. Пошла на курсы программистов, те же, что заканчивал Витя. Вечерами училась, днем присматривала за детьми. Нашла работу. В первый день в офис меня подвез Витя на своей машине. Он почти поправился, только прихрамывал на левую ногу. «Ну как, приятно иметь своего личного шофера?» - спросил он, галантно распахивая передо мной дверцу. «Ничего, неплохо!» «Ты, старушка, сильно не привыкай к роскоши, однако. Вот подлечу ногу и тоже пойду на работу. Тебе нужно свою машину покупать. Ты теперь сама хозяин-барин! Поработаешь, станешь самостоятельной трудящейся дамой. Выглядишь ты потрясающе. (Он критически оглядел мой новый «рабочий» итальянский брючный костюм и старательно выполненный макияж.) Помада ярковата, а так - ничего. Смотри, выскочишь замуж за первого попавшегося миллионера и нас забудешь». «Хватит болтать, господин шофер. Поехали!»

Вечером мы, как обычно, прогуливались в садике возле дома, Вите нужно было разрабатывать больную ногу. Маи с нами не было, у нее болела голова. «Я устал, давай присядем. Никуда не годен стал. - От утреннего задора не осталось и следа. Он потрогал длинный шрам на щеке, пересекавший лицо вертикально, до брови, который, кажется, беспокоил его еще больше, чем нога. - Кому я теперь нужен такой?»

Мое сердце подпрыгнуло и вывалилось из груди на дорожку, стремительно покатилось к Витиным ногам. «Не говори так! Ты теперь похож на рокового графа ДеПейрака, кажется. Помнишь, был такой в фильмах об Анжелике - маркизе ангелов? Мы им все увлекались в школе. Образ таинственный и обаятельный для любой романтической дуры, то есть, девы, я хотела сказать».

- Я такой мурой не увлекался, поверь! В школе я, видишь ли, мнил себя литературным талантом и читал в подлиннике Рильке, «Письма к молодому поэту», например. - Он облокотился подбородком на палку, (наконечник ее уперся в мое растерзанное сердце, все еще лежавшее в пыли, которое Витя, разумеется, не заметил), сощурил здоровый глаз и процитировал по памяти, - ...ты возвращаешься к себе обратно, покинув претенциозную толпу, что шумит и болтает вокруг. (О, как она невыносимо разговорчива!) Ты постепенно научишься узнавать то немногое, на чем лежит печать вечности и что достойно любви, то одиночество, частью которого ты можешь стать, безмолвный. Итак - одиночество мой удел!

Я опустила голову, глядя на свое раздавленное сердце. Что я могла предложить Вите равноценное, взамен поэтического одиночества Рильке? Поэтому я продолжала ездить на работу, покупать свежие соки и фрукты. Читала Мае Яновне вслух по вечерам (ее зрение все ухудшалось), а также занималась уборкой и стиркой. Пыталась развлекать их, как могла.

Но после первого энтузиазма Виктор все больше впадал в депрессию, сидя без работы и глядя на стареющую мать. Редко выходил из дома. «Хотите пойти на ленинградский балет Эйфмана? - спрашивала я с наигранной живостью. - Они приезжают всего на неделю в Чикаго. Могу достать билеты». «Эйфман всегда казался мне вульгарным. Иное - Плисецкая! - сердито отвечала Мая Яновна, прикрыв глаза. И бормотала раздраженно в стенку, - Пытаешься привить детям вкус, и все впустую!» «Юрский выступает с сольным концертом в следующем месяце, может, на него сходим?» - предлагала я уже совсем безнадежно. «Сходить можно на горшок. Ходят В КОНЦЕРТ!» А Витя добавлял: «Большая радость смотреть на престарелых оголодавших бывших знаменитостей. Я лучше поставлю кассету с Джеймсом Бондом. Это, по крайней мере, откровенная мура, без претензий. И выпью бутылку пива. Кстати, когда будешь в русском магазине, купи мне Жигулевского. Терпеть не могу эту американскую дрянь, что ты принесла в последний раз». «Тебе не следует так много пить. От пива полнеют!» - ввязывалась мать. «Мне в балете не танцевать!» - парировал Виктор, намекая на больную ногу. У него и впрямь за последнее время проявился заметный животик. Несмотря на это, обвисшие джинсы сидели мешковато и неловко.

Он даже стихи перестал писать, словно махнул на все рукой. Когда я пыталась расшевелить его, он только огрызался: «Что ТЫ понимаешь в литературе? Чтоб писать, нужна соответствующая творческая среда, группа единомышленников. Они как горсть кремней трутся друг о друга, высекая искры. А мы тут как на необитаемом острове, среди океана всеобщей темноты». «Ну, прямо уж! Можно подумать, что ты единственный образованный человек в Чикаго и его окрестностях, а то и во всей Америке». «Да, единственный! Ты слышала ИХ радиопередачи? Уши вянут... Зашел я на местное сборище так называемых литераторов - одно старичье в маразме. Жалкая любительщина. Жизнь зашла в тупик, и прожить остаток ее нужно так, чтоб не вспоминать, как больно и горько... Где мое пиво?» «А как же твоя клятва в верности поэзии?» Губы Виктора скривила горькая улыбка: «Почитай Баратынского, Ириша! Очень советую!

Не властны мы в самих себе, и в молодые наши лета

Даем поспешные обеты, смешные, может быть, всевидящей судьбе...»

Против Баратынского возразить было нечего, и я отстала.

Однажды, поднимаясь из подвала, где стояла стиральная машина, с корзиной чистого белья, я уловила обрывок следующего разговора:

- Неудобно, мама, честное слово! Зачем ты опять послала ее стирать наше белье?

- А кто его будет стирать? Александр Сергеевич? Что-то я не припомню, чтобы ты изъявлял желание заниматься хозяйством!

- Мы могли бы нанять кого-нибудь... (Это неуверенный голос Вити.) Ириша - как Золушка, прислуга за все в доме.

- Я, значит, злобная мачеха? Спасибо за сравнение, дорогой сын. На какие деньги, хотела бы я знать... Вот выйдешь на работу - тогда она сможет переехать.

- Нет, я не так хотел выразиться...

- Если хочешь знать - твоя Ирина должна быть счастлива и благодарна, что мы дали ей возможность выехать в Америку и получить постоянный статус...

- Почему «моя»? Ты же ее вызвала!

Я споткнулась, корзина гулко ударилась о ступень, и беседа наверху оборвалась, затихла. Да, я и была счастлива... в своем роде. Несмотря ни на что.

Несколько дней спустя, вечером Витя не явился домой. Машины возле доме тоже не было. Мне было неудобно спрашивать Маю Яновну, где он, и я бродила от окна к окну часов до одиннадцати. В полдвенадцатого я решилась: «Вдруг с ним случилось что-нибудь? В полицию позвонить?» Мая оторвалась от радиоприемника, (она слушала какую-то оперу) и заметила небрежно: «Не волнуйся, он с приятелем с прежней работы. Ты его не знаешь. День рождения отмечают». Мне ничего не оставалось, как отправиться спать. Я ворочалась с боку на бок до рассвета, но так и не услышала звука подъезжавшего автомобиля. Встала злая и не выспавшаяся. Хорошо, что была суббота, и не нужно было рано подниматься на работу. Выглянула из окна - серый потертый «Сатурн» стоял возле дома, как ни в чем не бывало. Я старалась ни с кем не встречаться в тот день.

Когда мы, наконец, столкнулись на кухне, Виктор, неловко ухмыльнулся и заметил не к месту:

- Знаешь, старушка, ты была совершенно права. Моя палка и хромота действительно действует на романтических дур как магнит. Вчера в ресторане проверил на практике. Преклоняюсь перед твоим знанием женской натуры. (Он хихикнул.) У американских девочек такой темперамент! Наверное, тут есть какие-то гормональные добавки в пище.

- Мог бы мне этого и не сообщать!

- Я просто, как другу...

В подвале, где стояла моя раскладушка (кровать купить так и не удосужились), я быстро собрала свои два чемодана. Поставила их в столовой и живо набросала короткую записку на кухонном столе. Я не знала еще, куда пойду, но оставаться не было сил. Ни минуты!

В столовой раздался грохот - это Мая Яновна наткнулась на один из чемоданов. «Ой, колено ушибла! Что тут такое, не на месте? Новая тумбочка? В темноте не различишь... (Я зажгла свет.) Хорошенькая и к обстановке подходит. Ты купила? - она осторожно обошла чемодан и двинулась в ярко освещенную кухню. - Ириша, налей мне чаю, пожалуйста. А что это за бумажка? Опять счет какой-нибудь? (Я молча подала ей очки. Она виновато улыбнулась.) Знаешь, я и с очками почти ничего не вижу теперь. Стыдно признаваться, совсем слепая сова стала... Прочитай сама». Помолчав, добавила, нашарив мою руку и сильно сжав ее: «Что бы я без тебя делала, Ириша? Совсем пропала бы... Ты же видишь, какой Витя... неприспособленный?»

Я осторожно высвободила руку, взяла со стола записку и сунула ее в карман. «Это действительно счет за газ. Завтра оплачу». И пошла распаковывать чемоданы.

Я и сейчас живу с Маей Яновной, которая и впрямь почти ослепла. Так и не вышла замуж за миллионера. А вот Витя через некоторое время женился, на юной болгарке Стояне, девушке с глазами восточной газели и тяжелыми черными косами, но без права проживания в Америке. На этот раз Витя, уже ставший полноправным гражданином США, сам позвонил в приемную сенатора (уже нового) и хлопотал о грин-карте для своей жены. Он работает и недавно получил повышение. Теперь у них два мальчика, оба темноволосые, в мать. Когда они приходят с визитом к Мае (не часто), я удаляюсь к себе, на второй этаж. «Ну что наш принц?» спрашиваю я, когда они уходят. «Последнее время он весьма поСтоянный. Молодая жена требует устойчивого внимания». И обмениваемся понимающими улыбками.

С тех пор как Витя уехал, я перебралась из подвала в его прежнюю спальню, тесную, как птичья клетка. Под матрасом нашлась забытая им тетрадь. Иногда я, лежа в постели, прислушиваюсь к шумам на чердаке (белки или привидения?), к шороху дождя, снега или ветра по крыше и перечитываю свои любимые стихи:

Из жизни туч, из жизни небосвода,

Косматых дней, наполненных дождем,

Когда брюзгливо морщится природа

И мы просвета с нетерпеньем ждем,

Из жизни утомительного бреда

Бредущих призраков прозрачного вчера,

От коих ни ответа, ни привета,

Из жизни закопченного двора,

Из жизни крон и сорванного дыма

С кирпичных труб, и сумрачных примет,

Когда подмокший час влачится мимо

Протаптывая длинный влажный след,

Из жизни темноты непроходящей,

Из жизни наступающих ночей

На нас, пока мы спим в кроватной чаще,

Из жизни снов вчерашних, слез и щей.

Из жизни осени, весны, отрывков лета,

Из жизни одиночества и слов:

Закат погас, как в пепле сигарета,

Но стук дождя решителен и нов.

2002 г. OKHO Publishing Company, L.L.C. Книги издательства можно заказать на сайте ОКНО.com Читать подробнее

Русские книги, видео, аудио:

CafePress Self Publishing - Для того, чтобы издать свою книгу, не нужно искать спонсора или платить издателю. Как только с помощью простых инструкций вы создадите подходящий формат книги, вы сможете заказать свой первый авторский экземпляр. И книга готова к продаже! Ее печатают только в том случае, если поступил заказ от покупателя. Все заботы о пересылки книги тоже берет на себя этот сайт.

Kniga.com - Большой выбор классической, современной русской художественной и мировой литературы, детективов, фантастики, медицинских и компьютерных книг, различных словарей, красочных детских книг. Возможность заказкать книги почтой из любого города США, Канады и других стран мира.

RBCmp3.com - Самый большой в Америке интернет-магазин русской музыки и видео. Последние новинки коно и музыки, и полюбившиеся старые песни и фильмы.

Amazon.com - Самый крупный книжный магазин в интернете, в котором можно найти почти все и в том числе - книги на русском языке. Есть возможность обмениваться учебниками, а также продавать ненужные книги, видео, аудио.

eBay! - Самый популярный сайт-аукцион в интернете, на котором можно купить все, в том числе и русские книги, видео и аудио. Самые дешевые в интернете русские наклейки на клавиатурую. Просто введите в поисковое окошко russian stickers.

Napster - Более трех миллионов песен можно скачать. прослушать и послать друзям. Бесплатно целых семь дней.

Издательство «ОКНО»: Издательство «ОКНО» (OKHO Publishing Company, L.L.C.) было основано в 1999 году в г. Эванстоне, в штате Иллинойс, США. Издательство публикует современную литературу на русском и английском языке и переводы. Издательство «ОКНО» выпустило следующие книги:

«Повести Кошкина» 2005 г. (совместно с издательством «Эрмитаж»), В. ЛеГеза, новые повести и рассказы. ISBN: 1-55779-152-х Редактор: Игорь Ефимов, иллюстрации В. Кисел. Книга издана на русском языке. В мягкой обложке (340 стр.)
«Шевроле моей бабушки» — “My Grandma’s Chevy” 2006 г. — сборник «Эмигрантских сказок» В. ЛеГезы в английских переводах. ISBN: 978-0-9672614-5-4 Редактор: Паул Кармэн. В мягкой обложке (91 стр.)
«Эмигрантские сказки», книга 1, автор В. ЛеГеза (Emigrant’s Fairy Tales, v.1 by V. LeGeza) Copyright 1999, First Printing 1999; ISBN: 0-9672614-0-6; LOC# 99-62684. Редактор Арина Голикова, художественное оформление, иллюстрации Виктории Кисел. Книга издана на русском языке, в мягкой обложке (193 стр.).
Рассказы. «Эмигрантские сказки», книга 2, автор В. ЛеГеза (Emigrant’s Fairy Tales, v.2 by V. LeGeza) Copyright 2001, First Printing 2001; ISBN: 0-9672614-1-4; LOC# 99-62684. Редактор Арина Голикова, художественное оформление, иллюстрации Виктории Кисел. Книга издана на русском языке, в мягкой обложке (223 стр.).
Рассказы, пьесы. «Хвосты и крылья», автор В. ЛеГеза (Tails And Wings by V. LeGeza) Copyright © 2002; Fist Printing 2002; ISBN: 0-9672614-30; LOC# 2002105571. Редактор Арина Голикова, художественное оформление, иллюстрации Виктории Кисел. Книга издана на русском языке, в мягкой обложке (250стр.).
Рассказы и повести. «АРЕНА», сборник рассказов женщин-эмигрантов (ARENA, short stories) Copyright © 2005; Fist Printing 2005; ISBN 0967261449, LOC#: 2004117352. Редакторы: Виктория Кармэн, Арина Голикова, художественное оформление, иллюстрации В. Кисел. Книга издана на русском языке, в мягкой обложке (302 стр.).